евгений аронович долматовский Добровольцы

Евгений Аронович Долматовский
ДОБРОВОЛЬЦЫ

Глава первая
ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Как выхлопы гоночного мотоцикла,

Стучат молотки среди света и мрака.

Вдруг стихла атака. В туннеле возникла

Сперва потасовка, а дальше и драка.

Какая-то странная, дикая сцена —

С Уфимцевым борется дюжий проходчик.

Забой не дает предыдущая смена —

Свои молотки уступить нам не хочет.

Зажмурясь, бросается в битву Акишин

И Леля пошла в рукопашную яро.

Она тяжело и прерывисто дышит.

И Коля усердствует: «Дайте им жару!»

Но сам не воюет и не разнимает,

А лишь наблюдает двух смен столкновенье.

Ведь он бригадир, а бригада сквозная,

Вся эта ватага в его подчиненьи.

Печально бы кончилось это, быть может,

В опасный момент появился однако,

Парторг, или попросту дядя Сережа.

«Эй, черти подземные, что тут за драка?»

Он бросился в самую свалку и вынес

Оттуда под мышкою Лелю, как куклу,

Потом перед Славой Уфимцевым вырос:

«Я тоже умею! Уж стукну, так стукну!»

Уфимцев вздохнул и уставился косо

На темный кулак, возле самого носа.

Ребята смутились, и, сделавшись строже,

Парторг бригадира берет в переделку:

«Тебе за баталию крепко наложим,

Планируешь плохо и плаваешь мелко!

Понятно, что в сбойке участвовать хочет

Бригада ударная в полном составе.

Придется подумать, расставить рабочих,

Две смены зараз до рассвета оставить.

Юнцы все равно не уйдут ни в какую:

Они ж добровольцы, пускай атакуют!»

Бригада притихла, прерывисто дышит,

Не в силах умерить волненье.

Сквозь стенку забоя неясно услышав

Далекое сердцебиенье.

Товарищ, ужель мы дошли

До самого сердца земли?

Сегодня сойдутся глубокие штольни,

Охотный на площадь Дзержинского выйдет.

У дяди Сережи, от радости, что ли,

Очки запотели, сквозь них он не видит.

Для старого штейгера из Криворожья

Заманчиво ново туннельное дело.

Во френче старинном наш дядя Сережа.

В котором еще воевал против белых.

У штейгера уголь в морщинах и порах

Как память о службе шахтерской синеет.

(Вот так и у нынешних юношей порох

На раненых лицах проступит позднее.)

Тепла, жарка такая ночь

Аж куртки с плеч и шляпы прочь,

Сверкают спины мокрые.

Под пиками кипит земля,

То сыпля брызги, то пыля

То сепией, то охрою.

Прижавши рукоять к груди,

Идет Кайтанов впереди,

А Леля, чуть не падая,

Сгребает землю дочиста

Рывком с железного листа

Совковою лопатою.

В забое шум и толкотня.

Уфимцев топором звеня,

Установил крепления.

А за стеною тихий стук,

Как будто там томится друг,

Как будто ждет спасения.

Утих отбойный молоток,

И чистый воздуха поток

Ударил в лица потные.

В дыру просунута ладонь,

Вся в глине скользкой и седой,

Могучая и плотная.

(Потом, пробившись в Сталинград,

Мы вспомним радость двух бригад,

Объятья метростроевцев.

И так же будет с Волгой Дон

Когда-нибудь соединен

Как нынче штольни сходятся.)

Откуда ни возьмись — цветы!

«А кто принес их? Маша, ты?»

«Ой, нет, не я! От сырости,

Предвидя праздничные дни,

Здесь, прямо под землей они

Сумели сами вырасти.

А ты не замечал, что тут

Цветы всегда у нас цветут,

Как лампочки на линии?»

Подруга к Славе подошла

Ему охапкой отдала

Все ирисы и лилии.

Она веселый слышит смех

И говорит: «Букет для всех,

Бригаде принесла его!

Цветы, для тех, кто впереди!

Пилот, понюхай, но — гляди —

Букета не присваивай»

(У Славы прозвище «Пилот»,

Его вся шахта так зовет

За увлеченье страстное:

В аэроклубе по утрам,

На страх врагам на радость нам,

Штурмует небо ясное.)

Все расширяется забой.

И митинг вспыхнул сам собой.

И в звонких криках митинга

Слышны Кайтанова слова:

«Не подкачали мы, братва,

И „сбились“ изумительно».

Вдруг расступился первый ряд.

Оглотков! Мрачен гневный взгляд,

И губы перекошены.

Он речь Кайтанова прервал:

«Кто в сквере клумбу оборвал,

Товарищи хорошие?

Не пощажу я никого

И в пыль сотру за воровство,

Герои уголовные!»

На Машу посмотрели все,

Потом на лилии в росе,

На ирисы лиловые.

Став белым от ярости дядя Сережа,

Оглоткову медленно вышел навстречу.

«Я эти цветочки сорвал. Ну и что же?

Казнить собираетесь? Ладно, отвечу.

Чего вы волнуетесь из-за букета?

Цветы нам нужны обязательно, ибо

Сегодня у хлопцев большая победа.

Пришли их поздравить? За это спасибо».

Оглотков состроил кривую улыбку:

«Ты все митингуешь? Хорошее дело!»

Он понял, что нужно исправить ошибку,

И начал искать отступленье несмело.

Но праздник испорчен в бригаде ударной,

Во встречной бригаде невесело тоже.

А Маша и Слава глядят благодарно

На дядю Сережу.

Глава шестая
БУРЕВЕСТНИК

Остались за дверью и слякоть и холод,

Сегодня мы гости семейного дома.

Однако для тех, кто бездомен и холост,

Женатый товарищ — отрезанный ломоть.

Кайтанов наш стал Колокольчик, Коляша,

Кайтанчик, Кайташа, Николенька, Ника.

На вышитых воротах русских рубашек

Цветут васильки и растет земляника.

Как счастлива Леля! В ней новая сила:

«Ребята, к апрелю мы ждем человечка».

Как счастлива Леля! Она ощутила,

Что в ней застучало второе сердечко.

«К нам утром Акишин зашел на минуту.

О радости я и ему рассказала,

А он не поздравил меня почему-то,

Стал мрачным, хотя улыбался сначала.

Не знаете, что с ним сейчас происходит?»

«Да просто, наверное, молодость бродит!»

«А он, говорят, уезжает?» — «Слыхали,

На Дальний Восток, в беспокойные дали.

Туда добровольцами едут девчата,

Зовут „хетагуровским“ это движенье.

Работы и трудностей край непочатый,

Ветров и морозов жестокое жженье.

Горячий призыв Хетагуровой Вали

Повсюду у нас в комсомоле услышан».

Тут Слава сказал: «Мы гадать не гадали,

Что вдруг „хетагуровкой“ станет Акишин».

Но Коля ему погрозил кулачищем:

«Не смейте Акишнна трогать, ребята!

Когда мы в товарище слабости ищем,

Выходит невесело и подловато».

И, вспомнив о роли хозяина дома,

Кайтанов за стол приказал нам садиться.

«Мы с Лелей сейчас ожидаем знакомых,

Немецких товарищей — Гуго и Фрица».

(За годы войны, испытаний и странствий

Утратилось воспоминанье живое,

Забыл рассказать вам я про иностранцев —

У нас на строительстве было их двое.)

Когда обещали — минута в минуту,

Явившись с коробкой конфет из Торгсина,

Они комплимент отпустили уюту,

Им все показалось у Лели красивым.

(Мы пели в те годы о Веддинге песни,

Гостей окружив ореолом скитальцев.

Нам только казались ненужными перстни

У них на лохматых веснушчатых пальцах.)

Радушно похлопав друг дружку по спинам.

Мы сели за стол, и пошли разговоры

О нашем метро, о подземке Берлина,

Про ихний Шварцвальд, про Кавказские горы.

Немецкие гости в беседе веселой

Коверкали слов наших русских немало,

И школьное знанье немецких глаголов

Немного, а все-таки нам помогало.

Немецкое слово и русское слово,

Как ветви деревьев, сплетались в тот вечер.

Еще неизвестно, где встретимся снова,

Какие нам жизнь приготовила встречи.

В Германию Гуго пора возвращаться,

Три года прошло, и контракт на исходе.

Найдет он покой и семейное счастье,

Ценимое очень в немецком народе.

Теперь у него появились деньжата.

Все в полном порядке, и можно жениться.

И вынул он карточку с краем зубчатым,

На ней улыбалась худая девица.

А Фриц беспрерывно курил сигареты.

Ему не увидеть любимых и близких.

Печальные вести приносят газеты:

Заочно зачислен он в смертные списки.

Газеты приносят жестокие вести:

Германия вся за тюремной решеткой.

Однако и Фриц говорит об отъезде

В коротких словах, как о деле решенном.

Куда он собрался?

Вопрос бесполезный.

Не жди, все равно не дождешься ответа.

В губах его сомкнутых, словно железных,

Исходит последним дымком сигарета.

На Фрица Уфимцев глядит добродушно,

Но строгая смелость во взгляде лучится.

Цвет глаз его, кажется, флот наш воздушный

Заимствовал, чтобы носить на петлицах.

И, может, поэтому видит он что-то,

Что нам, не летающим людям, не видно.

Он любит небесное званье пилота,

Хоть гордость скрывает (а то не солидно!).

Мы шутим, смеемся и спорим с запалом,

Как добрые гости семейного дома,

Но каждому в душу тревога запала.

И слышим мы отзвуки дальнего грома.

Глава двенадцатая
ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

Снег тополиный — верная примета,

Что повстречались года времена,

И незаметно переходит в лето

Короткая московская весна.

Теплынь и тишь. В такой хороший вечер

Мир виден, как сквозь призму хрусталя.

Прозрачным, легким сумеркам навстречу

Счастливцев трое вышло из Кремля.

Одна лишь четкость в шаге их нескором

Напоминала о военных днях.

Обтянутые красным коленкором

Коробочки несли они в руках.

По Красной площади шагали трое

Строителей, питомцев Метростроя.

Один был в гимнастерочке короткой

С петлицами небесной синевы.

На крепкий чуб надвинутой пилоткой

Слегка смущал он девушек Москвы

И приводил мальчишек в исступленье,

Рождая бурю счастья и тревог:

«Смотри, смотри! Вот звездочка, и Ленин,

И рядом метростроевский значок».

Второй товарищ — длинный, рябоватый,

Серьезен слишком — видно по всему.

Не угадать, что голуби с Арбата —

Лишь свистнет — вмиг слетелись бы к нему.

Шагает он походкою степенной,

Как будто бы идет издалека.

Два ордена, гражданский и военный,

Оттягивают лацкан пиджака.

И мальчики глядят вослед влюбленно

И, забежав, шагают впереди.

Эмалевые красные знамена,

Как сгустки славы, на его груди.

А третий? Что рассказывать о третьем?

Восторженно глядел он на друзей

И видел их в том розоватом свете,

Что осужден в поэзии моей.

Да, третий самой младшею медалью

Был награжден, но все ж гордиться мог

Тем, что на ней отсвечивают сталью

Скрещенные винтовка и клинок.

Найдя приют в кайтановской квартире,

Отметили мы этот славный день.

Я не решаюсь говорить о пире,

Чтоб не набросить на героев тень.

Пишу об этом в самом строгом стиле.

Пусть думают, что парни из метро,

Как ангелы, коль что-нибудь и пили,

То, скажем, в крайнем случае — ситро.

И вновь и вновь хотелось нам друг другу

Рассказывать о впечатленьях дня:

Когда Калинин пожимает руку,

Пускай твоя большая пятерня

Не выражает чувства слишком крепко —

Михал Иваныч выдержит едва ль.

Таких гостей встречает Кремль нередко,

Восторженных, с ладонями как сталь.

А Леля только ахала: «О, боже,

Какое счастье! Как вам повезло!

Когда я героиней стану тоже,

Кайтанову на гордость и назло?»

Довольно о наградах, критик скажет.

Их воспевать не стоило труда.

Теперь не носят орденов и даже

Прикалывают планки не всегда.

Но вы, товарищи, меня поймете:

Была такая ранняя пора —

Еще у орденов на обороте

Трехзначные писались номера.

Мы праздновали жизнь, весну, удачу.

Хватало яств на Лелином столе.

Всем вместе нам, со Славиком в придачу,

Едва-едва исполнилось сто лет.

Не знаю, это много или мало?

Но тут в дверях послышался звонок,

Вошел парторг, и всем нам сразу стало

Не сто — сто шестьдесят один годок.

Ширококостый, в гимнастерке синей,

Он трижды крепко обнял сыновей.

Да, каждый мог ему считаться сыном

По трудовой истории своей.

Его, как прежде, дядею Сережей

Мы называли, но казалось нам,

Что стали старше мы, а он моложе,

Коль возраст измерять не по годам.

Мы этот вечер в точности опишем.

Какая Леля странная была:

Она о том, что приезжал Акишин,

Хотела рассказать и не могла, —

Боялась фразою неосторожной

Его любовь задеть иль оскорбить.

А скрыть, что приезжал он, невозможно,

И все ж она не знала, как тут быть.

Спасибо, Славик выручил, поведав,

Что к ним хороший дядя приходил,

Плескался в ванне, ночевал, обедал,

Играл. А папу звал он «бригадир».

«Моряк Акишин! Это гениально!» —

Кайтанов восторгался и шумел,

Не замечая, что жена печальна

И у нее другое на уме.

И грянул разговор многоголосый,

Теперь знакомый каждому из вас,

Все эти явно штатские вопросы

И бесконечный фронтовой рассказ:

Рассказчик начинает про другого,

А все ж нет-нет и о себе ввернет,

И даже то невиданно и ново,

Что всем давно известно наперед.

В речах мы упражнялись, как витии,

Но кое-как беседа перешла

От фраз высоких на дела земные,

Вернее — на подземные дела.

Глава двадцать четвертая
КАК ПРОВАЛИЛСЯ КАЙТАНОВ

Слова — Е. Долматовский

Музыка — М. Фрадкин

Хорошо над Москвою-рекой

Услыхать соловья на рассвете,

Только нам по душе непокой,

Мы сурового времени дети.

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдем, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Поднимайся в небесную высь,

Опускайся в глубины земные!

Очень вовремя мы родились,

Где б мы ни были — с нами Россия!

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдем, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Лучше нету дороги такой,

Все, что есть, испытаем на свете.

Чтобы дома, над нашей рекой,

Услыхать соловья на рассвете.

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдем, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдем, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Оглавление

Меня обступают друзья и подруги, Без них не сумел бы вести я рассказ О жизни и смерти, любви и разлуке, О трудной эпохе, взлелеявшей нас.

В дорогу! Поставлена первая веха, Исчеркан пока только первый листок. Тридцатые годы двадцатого века — Моих «Добровольцев» далекий исток.

В Москве ослепительно жаркое лето, Котлами асфальтными полдень дымится, И в небо над городом серого цвета, Меж белым и синим исчезла граница.

На новый автобус глазеет Тверская, Сбегая под горку к Охотному ряду Еще без деревьев, еще не такая, Как нынче, — открытая сердцу и взгляду.

«Лоскутной гостиницы» старое зданье Стоит на Манежной. Изгибами улиц Сюда пробираемся, как на свиданье, Бодрясь и робея, спеша и волнуясь.

Здесь шахты контора. Толпа молодежи У входа гудит. Невтерпеж комсомольцам; Известно друзьям и родителям тоже, Что строить метро ты пришел добровольцем,

А тут медицинский осмотр — вот досада! — Встает на пути. Волноваться не надо. Гостиничный номер и узок и душен, И в этом преддверии Метростроя На древний диван из потертого плюша Присели четыре еще не героя.

Четыре юнца торопливо разделись Чего вы боитесь, признайтесь, ребята? У самого рослого оспа на теле, Как дождик оставила след рябоватый.

Второй худосочен. Цыплячьи ключицы, И плечи сутулые — все как угроза, что он для подземных работ не годится и тело бело как весною береза.

А третий могуч. Под пушистою кожей, Как камушки мускулы ходят покато. Сидит он спокойный, немного похожий На тех молодцов, что смеются с плакатов.

«Давайте знакомиться — Коля Кайтанов», — Назвался высокий. И тут же чуть слышен Худышка поведал как важную тайну Что он парикмахер — Алеша Акишин.

А третий назвался Уфимцевым Славой, Высокий, широкий, крутой, неприступный. ( До локтя на левой руке и на правой Сердца и Русалки наколоты крупно.)

С путевкой Сокольнического райкома Пришел он, воспитанник детского дома. Чего ж пред осмотром ему волноваться? Возьмут непременно. Лишь глянут — и точка! А мы уже знаем, что парню семнадцать, И могут не взять: не хватает годочка.

Акишин к врачу отправляется первым. Идет как на казнь, распрощавшись со всеми. И доктору ясно — расшатаны нервы И слабые легкие. Трудное племя!

Короткое детство совпало с разрухой, Прошло по дорогам, историей взрытым, Макуху грызя, шелушась золотухой, С большой головой, с кривоногим рахитом.

Осталось поставить лишь крест на анкете: Старик отобрать самых крепких обязан. Но, слезы в глазах пациента заметив, Смущается доктор и медлит с отказом.

«Я сам, понимаете, сам! Добровольно! Пустите под землю меня! Я здоровый!» И доктор перо отложил и невольно Задумался над незадачею новой.

Он выслушал сотни сердец. Проходили Сквозь руки сухие и быстрые эти Шахтеры с отметами угольной пыли, Бежавшие в город кулацкие дети, Сезонники из Пошехонья и даже Искатели льгот и рабочего стажа.

А нынче растрепаны и горласты, Пошли эти самые энтузиасты. « Вот странные люди! Зачем это надо Под землю, на самое трудное дело?

«Спасибо, спасибо!» — И пулею к двери, Туда, где, нагие, на плюше потертом Сидим мы втроем, сомневаясь и веря, Гадая, что сделает доктор с четвертым.

Кайтанов пошел на осмотр. Он спокоен, Как перед атакой испытанный воин. Первейший арбатский драчун и задира, Он полон достоинств и даже раздетый. ( Мы сразу увидели в нем бригадира, И он, вероятно, почувствовал это.)

А доктор все пишет свои заключенья, В старинной манере перо нажимая, Причин учащенного сердцебиенья, Пожалуй, как следует не понимая.

Я позже узнал ощущенье полета, Но мы его в праздничный день испытали, Когда проходные открылись ворота И мы наконец-то шахтерами стали.

Великое время заборов дощатых, Звезды автогенной и пыли цементной. В брезентовых робах проходят девчата, И наше волненье им слишком заметно.

Осыпали смехом, как мелкою дробью, Но Коля на них посмотрел исподлобья — И только одна продолжала смеяться, Противясь какой-то неведомой силе, Опасной, когда тебе лишь 18.

Была эта девушка широколица, Со вздернутой маленькой верхней губою, На острую шутку, видать, мастерица, Курноса, румяна, довольна собою.

Сквозь этот веселый огонь, как в атаку, Мы шли вчетвером, улыбаясь неловко, Средь ящиков, бочек и рельсов к бараку, Где каждый по списку получит спецовку.

Одним рождены мы Октябрьским рассветом.

Для нашей души настоящая пытка

Что мы не успели в амурские дали,

Что домну без нас запустила Магнитка

И на Днепрострой мы чуть-чуть опоздали.

«Послушайте, юноша! Вам не под силу

Вернитесь на прежнюю службу, мой милый.

Ну кто Вас такого-то в шахту направил?»

С такими ни удержу нету, ни сладу!

Жаль мы изучаем не душу, а тело».

«Ступайте домой!» — «Не уйду, не просите!»

Теперь берегитесь: мы в сговоре с Вами!»

Меня обступают друзья и подруги,
Без них не сумел бы вести я рассказ
О жизни и смерти, любви и разлуке,
О трудной эпохе, взлелеявшей нас.

В дорогу! Поставлена первая веха,
Исчеркан пока только первый листок.
Тридцатые годы двадцатого века —
Моих «Добровольцев» далекий исток.

В Москве ослепительно жаркое лето,
Котлами асфальтными полдень дымится,
И в небо над городом серого цвета,
Меж белым и синим исчезла граница.

На новый автобус глазеет Тверская,
Сбегая под горку к Охотному ряду
Еще без деревьев, еще не такая,
Как нынче, — открытая сердцу и взгляду.

«Лоскутной гостиницы» старое зданье
Стоит на Манежной. Изгибами улиц
Сюда пробираемся, как на свиданье,
Бодрясь и робея, спеша и волнуясь.

Здесь шахты контора. Толпа молодежи
У входа гудит. Невтерпеж комсомольцам;
Известно друзьям и родителям тоже,
Что строить метро ты пришел добровольцем,

А тут медицинский осмотр — вот досада! —
Встает на пути. Волноваться не надо.
Гостиничный номер и узок и душен,
И в этом преддверии Метростроя
На древний диван из потертого плюша
Присели четыре еще не героя.

Четыре юнца торопливо разделись
Чего вы боитесь, признайтесь, ребята?
У самого рослого оспа на теле,
Как дождик оставила след рябоватый.

Второй худосочен. Цыплячьи ключицы,
И плечи сутулые — все как угроза,
что он для подземных работ не годится
и тело бело как весною береза.

А третий могуч. Под пушистою кожей,
Как камушки мускулы ходят покато.
Сидит он спокойный, немного похожий
На тех молодцов, что смеются с плакатов.

«Давайте знакомиться — Коля Кайтанов», —
Назвался высокий. И тут же чуть слышен
Худышка поведал как важную тайну
Что он парикмахер — Алеша Акишин.

А третий назвался Уфимцевым Славой,
Высокий, широкий, крутой, неприступный.
(До локтя на левой руке и на правой
Сердца и Русалки наколоты крупно.)

С путевкой Сокольнического райкома
Пришел он, воспитанник детского дома.
Чего ж пред осмотром ему волноваться?
Возьмут непременно. Лишь глянут — и точка!
А мы уже знаем, что парню семнадцать,
И могут не взять: не хватает годочка.

Акишин к врачу отправляется первым.
Идет как на казнь, распрощавшись со всеми.
И доктору ясно — расшатаны нервы
И слабые легкие. Трудное племя!

Короткое детство совпало с разрухой,
Прошло по дорогам, историей взрытым,
Макуху грызя, шелушась золотухой,
С большой головой, с кривоногим рахитом.

Осталось поставить лишь крест на анкете:
Старик отобрать самых крепких обязан.
Но, слезы в глазах пациента заметив,
Смущается доктор и медлит с отказом.

«Я сам, понимаете, сам! Добровольно!
Пустите под землю меня! Я здоровый!»
И доктор перо отложил и невольно
Задумался над незадачею новой.

Он выслушал сотни сердец. Проходили
Сквозь руки сухие и быстрые эти
Шахтеры с отметами угольной пыли,
Бежавшие в город кулацкие дети,
Сезонники из Пошехонья и даже
Искатели льгот и рабочего стажа.

А нынче растрепаны и горласты,
Пошли эти самые энтузиасты.
«Вот странные люди! Зачем это надо
Под землю, на самое трудное дело?

«Спасибо, спасибо!» — И пулею к двери,
Туда, где, нагие, на плюше потертом
Сидим мы втроем, сомневаясь и веря,
Гадая, что сделает доктор с четвертым.

Кайтанов пошел на осмотр. Он спокоен,
Как перед атакой испытанный воин.
Первейший арбатский драчун и задира,
Он полон достоинств и даже раздетый.
(Мы сразу увидели в нем бригадира,
И он, вероятно, почувствовал это.)

А доктор все пишет свои заключенья,
В старинной манере перо нажимая,
Причин учащенного сердцебиенья,
Пожалуй, как следует не понимая.

Я позже узнал ощущенье полета,
Но мы его в праздничный день испытали,
Когда проходные открылись ворота
И мы наконец-то шахтерами стали.

Великое время заборов дощатых,
Звезды автогенной и пыли цементной.
В брезентовых робах проходят девчата,
И наше волненье им слишком заметно.

Осыпали смехом, как мелкою дробью,
Но Коля на них посмотрел исподлобья —
И только одна продолжала смеяться,
Противясь какой-то неведомой силе,
Опасной, когда тебе лишь 18.

Была эта девушка широколица,
Со вздернутой маленькой верхней губою,
На острую шутку, видать, мастерица,
Курноса, румяна, довольна собою.

Сквозь этот веселый огонь, как в атаку,
Мы шли вчетвером, улыбаясь неловко,
Средь ящиков, бочек и рельсов к бараку,
Где каждый по списку получит спецовку.

Отчаянный первый набор комсомольский —
Пока за душою одна лишь отвага.
Спускаясь под землю по лестнице скользкой,
Акишин чуть-чуть не сорвался, бедняга.

Мгновенье одно — непременно бы рухнул!
Он вскрикнул, и голос рассыпался звонко.
Но вдруг он почувствовал жесткую руку,
Его подхватившую, словно котенка.

Никто из товарищей виду не подал,
Что крик его слышал иль робость заметил.
Вступив сапогами в подземную воду,
Мы начали шлепать по лужам, как дети.

Нас Коля Кайтанов повел за собою
Как будто с рожденья знакомой дорогой.
Когда мы уже подходили к забою,
Столкнулся он с девушкой важной и строгой.

Постой, не она ли над нами смеялась
На шахтном дворе в окруженьи подружек?
Отчаянно из под платка выбивались
Кудряшки ее наподобие стружек.

Кто мог бы подумать: она звеньевая
И мы у нее в подчинении будем!
Спокойно, как будто бы не узнавая,
Как будто впервые увиденным людям,
Она нам сказала: «Беритесь ребятки,
Довольно гуляли, пора и за дело.
Сначала используем вас на откатке».
И нас это слово обидой задело:
Ведь мы добровольцы, бойцы пятилетки!
Нам горы ворочать — и этого мало!
А тут полюбуйтесь — толкать вагонетки
Насмешница эта нам всем приказала.

Как будто уже изготовившись к драке,
Уфимцев пошел ей навстречу по-бычьи.
Но Коля Кайтанов в мерцающем мраке
Стоял неподвижно — само безразличье,
Начальнице бросив ехидное слово:
«Мы, детка, на всякое дело готовы!»

В ответ звеньевая, горда своей властью,
Прикрикнула весело: «Хлопцы, дружнее!»
На чье-нибудь горе, на чье-нибудь счастье
На узкой дорожке мы встретились с нею.

Всю смену мы так вагонетки катали
Уфимцев со мною, Кайтанов с Алешей
И легким нам труд показался вначале,
И тяжесть породы — пуховою ношей.

Где шахта расширена, около клети,
Нас встретил один человек низкорослый.
Держался он так, будто в шахте лишь дети,
А он здесь, представьте, единственный взрослый.

Приветливо щуря горячие глазки,
Он буркнул: — «Орлы!» — и проследовал дальше.
Но юность в такой не нуждается ласке,
Легко отличая душевность от фальши.
В ту ночь заместитель начальника шахты
Запомнился новым шахтерам едва ли.

По доскам настеленным, мокрым и шатким,
Мы так до утра вагонетки катали —
Туда и обратно, к стволу и забою.
Кто первым нагрузит? Кто первым вернется?

Не знал я, что небо видать голубое
Со звездами ночью и днем из колодца.
Там возле ствола, как при вечном рассвете,
Наверх подавая звонки то и дело,
Сидела сигнальщица в красном берете,
Принцесса подземного царства сидела.

В тяжелом резиновом комбинезоне,
Она оставалась и тонкой и хрупкой
И гладила, словно собаку, ладонью
Большой телефон с неуклюжею трубкой.

И мы по причинам особого рода,
Друг другу о них не промолвив ни слова,
Спешили катить вагонетку с породой,
Чтоб с этою девушкой встретиться снова.

И смена у нас не прошла — пролетела.
Но, выйдя опять вчетвером на поверхность,
Мы все ощутили, как бродит по телу
Усталость. Но так и должно быть, наверно.

Однако она, как прибой, нарастала
И шумом глухим наливалась нам в уши,
И так нам тепло, так уютно нам стало
В пропахшем сосновою свежестью душе!

Мы в струи воды погружались, как в дрему,
На миг удивившись потерянной силе,
И, словно ко дну опускаясь морскому,
В потоках вились, колыхались и плыли.

На цыпочках, боком вошли в раздевалку.
Где в шкафчиках нас ожидала одежда,
И вышли на площадь, шагая вразвалку:
Рабочие люди — народа надежда!

Стоял у подъезда гостиницы старой
И вслед нам смотрел сквозь очки роговые
В квадратных штанах иностранец с сигарой,
Москву посетивший, должно быть, впервые.

Платком он протер окуляры от пыли.
«Зачем при невежестве и бедноте их
Весь город строительством разворотили?
Что выйдет из их большевистской затеи?»

А мы улыбались спокойно и гордо.
Неся по Москве свое званье «рабочий»
Не после победы, не после рекорда —
Лишь после одной метростроевской ночи.

Казалось нам, встречный любой и прохожий
Узнает строителей с первого взгляда:
Наверное, мы на героев похожи —
Не просто четыре юнца, а бригада.

Конечно, нам только мерещилось это,
Однако прищуренным глазом за нами
Следил из окна своего кабинета
Тот карлик, что в шахте назвал нас орлами,

Товарищ Оглотков.
Еще и теперь я
Понять не могу — говорю вам по чести, —
Откуда в нем столько взялось недоверья,
Прикрытого тонкою пленкою лести.

Он думал: «Какие счастливые лица!
А может они из враждебного класса?
Хотят в пролетарском котле провариться?
Но нет! Их не скроет рабочая масса».

А мы уходили по улицам узким,
Усталые, сонные, тихо шагали.
Нам встретилась девушка в ситцевой блузке,
И мы ее даже сперва не узнали.

Такая прозрачность в чертах ее тонких —
Огнем опалит или вьюгой закружит?
И женщины строгость и робость девчонки,
И что-то мальчишеское к тому же!

Принцесса подземного царства! И Слава
Зашел осторожным движением справа.
«Куда вы спешите?» — «Иду за подружкой,
Ее вы, наверное, знаете, Лелю?»
«Позвольте, пожалуйста, взять вас под ручку!»
«Какие вы быстрые! Ой, не позволю!»

Сказала она, что зовут ее Машей
И скучно одной ей в компании нашей.
Конечно, гурьбою за Лелей зашли мы,
Жила она рядом — на старой Волхонке.
И долго бродили мы, смехом счастливым
Звеня в нашей милой арбатской сторонке.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *