ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Координатор проекта «Волонтерский уход» Мария Рыльникова рассказала о том, нужно ли спасать мир, как быть с жалостью к детям-сиротам и почему все должно быть по-настоящему.

– Еще несколько лет назад слово «волонтер» было загадочным и непонятным для большинства наших соотечественников. Кто эти люди, зачем они тратят свое время, например, на детей в больницах и детских домах? После 5 лет своей волонтерской жизни, работая с такими детьми, я и сама не всегда могу определенно ответить на эти вопросы. Время как ветер, что-то приносит и уносит, как сквозь сито просеиваются события и встреченные люди, моя мотивация меняется по силе и характеру, а иногда, честно говоря, бывает просто на нуле. Но что я знаю точно: волонтерство прочно вошло в мою жизнь, стало ее неотъемлемой частью.

На наших семинарах мы много говорим о волонтерстве, задумываемся о способах помощи, определяем, что нужнее и важнее в данный момент. Мы говорим о внимании значимого взрослого и об опыте привязанности для ребенка-сироты. Мы призываем в ряды волонтеров людей во всех социальных сетях и по другим информационным каналам. И это дает свои плоды – сейчас волонтерство в моде и многие хотят помогать детям. Вот только как это сделать? Некоторые люди идут в больницу или в детский дом – спасать мир.

Моими первыми чувствами от встречи с детьми в больнице были жалость и желание всех накормить и обогреть. А еще найти их родителей и посмотреть им в глаза.

Жалость – плохое чувство, оно унижает человека, но с ним сложно бороться, когда ты видишь брошенного, никому не нужного котенка или щенка на улице. А если это ребенок? Жалость заставляет нас позволять этому ребенку многое, приносить конфеты и подарки, пытаться сделать их жизнь сладкой и счастливой, хотя бы на время нашей с ним встречи.

Внезапно обрушившаяся любовь волонтера – как перевернувшийся грузовик с пряниками на вашей улице.

Что с ней делать ребенку? Ребенку, который привык засыпать один с рождения и бороться со своими страхами тоже один, который с раннего детства узнал предательство близких и любимых и взрослая жизнь которого началась раньше положенного срока. Он принимает ее, но не так, как нам хотелось бы. Как еду, которая появляется сразу в тарелке, как одежду, которую он не выбирал, как нечто, что положено по распорядку дня, к которому он приучен. Как нечто хорошее, что нужно брать здесь и сейчас, но быть готовым к тому, что это быстро отнимут. И это привычно для детей из детских домов. Потому что они из другого теста. Уже из другого.

Намного сложнее завоевать уважение, попробовать научить их чему-то, участвовать в их судьбе. У меня нет четкого ответа, как именно нужно общаться с такими детьми. Наверное, как со всеми людьми. В первую очередь, честно. Ведь дети не особенно привыкли к тому, что взрослые откровенны с ними, иногда дети даже задают неудобные вопросы и устраивают провокации для проверки на прочность. А когда разговариваешь с ними, выясняется, что несмотря на разницу в возрасте проблемы у них те же: я тоже часто сомневаюсь, как правильно поступить, мне тоже страшно, что не получится, мне нравится кто-то, а я не могу ему об этом сказать, потому что я – такой же человек.

Еще важно дать им возможность быть услышанными. Очень часто бывает, что ребенок молчит, а за каким-то творческим занятием начинает выговариваться, вроде бы даже не тебе, а в воздух. Тем не менее, этот контакт устанавливается и происходит выстраивание наших с ним отношений. Волонтер – не родитель и не учитель, цель повлиять на ребенка – далека от реальности. Все, что мы можем – это показать, что может быть по-другому. Проводить с ними время, делиться своим опытом, общаться так, как мы общаемся со своими друзьями, и требовать от них ответственности и честности, помощи и «головы на плечах» – всего того, что требуем от себя и своих друзей. Иногда прощать, иногда ссориться – короче, чтобы все было по-настоящему.

Быть для ребенка примером обыкновенного нормального взрослого человека с его интересами и заботами, подвигами и недостатками, бытовыми мелочами. Опыт общения с таким человеком, который не приобретается за 1-2 случайные встречи, а предполагает более продолжительное взаимодействие, может помочь ребенку в его дальнейшей жизни.

Если вы хотите присоединиться к команде проекта «Волонтерский уход», заполните, пожалуйста, анкету.

“Если ты не можешь это сделать сама, давай сделаем это вместе”

“Я спросила ее: “А почему ты не пьешь лекарства?” Она говорит: “Ой, я забываю, и вообще, да ну”. Спрашиваю: “А ты себя любишь?” — “Нет”. — “Ну а жить-то ты хочешь?”

Анне 47 (имена героинь изменены — прим. ред.), у нее есть взрослый сын. Тамаре 21, и она выпускница детского дома. А еще у Тамары ВИЧ, и ей помогает благотворительный фонд “Дети +” — он поддерживает детей с социально значимыми заболеваниями.

Весной 2021 года Анна осталась без работы и решила “потратить время с пользой”. Говорит, что пошла бы волонтерить и в другой фонд, но первым ей попался “Дети +”, и она решила стать наставником для ребенка из детского дома. С Тамарой они познакомились на мероприятии. Анна попросила ее пофотографировать, потом они вместе поучаствовали в конкурсе, и в конце Тамара спросила: “Можно, я буду вашей подопечной?”

Куратор сказала Анне: “Будет тяжело, она с лекарствами не дружит”. Людям, живущим с ВИЧ, нужно каждый день принимать специальные препараты. Они снижают вирусную нагрузку, и постепенно она становится неопределяемой — это значит, что заболевание не будет развиваться, а вирус не передастся даже при незащищенном сексуальном контакте. Тамара эти таблетки забросила. Какое-то время она жила в приемной семье, но там было много детей, близкие отношения не сложились, и в 17 лет девушка вернулась в детский дом. И в семье, и в учреждении за препаратами следили взрослые. А после совершеннолетия Тамаре дали квартиру, она стала жить самостоятельно и “дозабывалась” принимать лекарства до очень высокой вирусной нагрузки. ” Я сказала, что надо пройти всех врачей: если ты не можешь это сделать сама, давай сделаем это вместе, — вспоминает Анна. — Взяла ее в охапку и повела”.

Полгода они ежедневно созванивались и встречались каждые выходные: “Сидели в кафешке, что-нибудь кушали, болтали, она мне рассказывала о себе, я — о себе”. А потом Тамара начала отдаляться: могла не взять трубку, проигнорировать сообщение, на вопросы отвечала коротко. Анна поняла, что “перегнула палку и ее немножко отпугнула”. Тамара захотела уйти из проекта совсем. Стали разговаривать с психологом и куратором фонда — и девушке предложили просто взять паузу, не рвать резко. Месяц наставница и подопечная не общались вообще, потом Анна позвонила: “Если захочешь поговорить, ты меня набери”. И еще через месяц Тамара вернулась. ” Я говорю: я, наверное, достала тебя своей заботой! Давай так: я тебе буду звонить раз в неделю. А ты сама можешь позвонить мне в любое время, в любой день”.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

“Меня зовут Маша, я теперь твой друг”

“Представьте: выпускник детского дома получает в наследство жилье. Очень часто это убитая квартира — с раздолбанной мебелью, клопами, в ней протекает потолок, — рассказывает Анастасия Землянова, куратор волонтерских программ благотворительного фонда “Солнечный город”. — И он говорит: я купил новый диван, это мое место, я здесь буду жить, на этом диване. А остальное пусть само как-то починится”. Это не из-за лени или глупости — просто в учреждении, где жил ребенок, все делали за него. А дома у него никогда или почти никогда не было — а может, из-за пьющих родителей он просто выглядел примерно так же. ” Эти дети бывают очень умными и талантливыми, — говорит Анастасия Землянова, — но они абсолютно не приспособлены к жизни”.

Наставник может стать тем самым “значимым взрослым”, к которому можно прийти за советом, позвонить, попросить о помощи, поболтать с ним в кафе. Семь благотворительных фондов, помогающих ребятам из детских домов, — “Арифметика добра”, “В твоих руках”, “Волонтеры в помощь детям-сиротам”, “Дети +”, “Дети наши”, “Солнечный город” и “Старшие братья и сестры” — занимаются темой наставничества давно. В прошлом году они создали содружество “Значим”. Его смысл прежде всего в обмене опытом и ресурсами. Например, теперь наставник может пройти обучение в одном фонде, а подопечного найти в учреждении, которому помогает другой, — если он ближе к дому. Сегодня программа работает в 35 регионах России.

Наставник — это волонтер: свои силы и время он тратит бесплатно. Причина делать это у каждого своя: от желания чем-то поделиться до логичного расчета, что чем больше выпускников детских домов будут нормально жить (найдут хорошую работу, не станут алко- или наркозависимыми), тем лучше для общества в целом. В наставники просят не приходить людей, которые хотят стать приемными родителями и надеются так найти своего ребенка. ” Это ошибочный путь, задачи наставника и будущего родителя — разные, — говорит куратор наставнической программы фонда “Волонтеры в помощь детям-сиротам” Мария Рыльникова. — Еще не стоит идти, чтобы закрыть свои эмоциональные дыры. Здесь так не работает”.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Мария Рыльникова смеется, что сама она пример того, “как не надо приходить” в эту сферу. 10 лет назад она была автоволонтером в фонде — возила продукты и средства гигиены ребятам из детских домов, которые оказались в больнице. Такие добровольцы не сдают анализы и не проходят специальную подготовку, поэтому заходить в палаты им нельзя. Но однажды сотрудница больницы была занята и не смогла забрать сумки, и Мария оказалась в ортопедическом отделении — “человек 10 детей, кто-то без рук, кто-то без ног”. В те годы люди в колясках встречались на улице еще реже, чем сейчас, — и такое количество детей с инвалидностью в одном месте Мария увидела впервые.

Позже Мария побывала наставником, потому что “так получалось, не было того, кто мог бы в тот момент помочь подростку”. Но это исключения. Обычно люди приходят волонтерить с детьми-сиротами осознанно и обязательно проходят собеседование и обучение. Потому что очень велика цена ошибки: этих ребят уже не раз предавали, и если наставник, например, просто “пропадет с радаров”, ребенок снова переживет травму. Но в фондах говорят, что таких историй буквально единицы — именно потому, что волонтеров выбирают очень тщательно. Это не значит, что если вы стали наставником, то пути назад нет — у каждого могут измениться обстоятельства или может что-то не получиться. ” Наставники часто говорят: “Я не справляюсь, у меня подопечный экзамен не сдал!” Да вы тут при чем, это же его экзамен! — говорит Анастасия Землянова. — Но если приходится уйти, то опыт нормального завершения отношений тоже важен. Не кидать друг друга в черные списки, а поблагодарить за хорошее и попрощаться”.

После обучения наставнику находят подопечного. Ребят очень подробно расспрашивают — какого человека они хотели бы видеть рядом с собой. ” Нельзя прийти к 14-летнему подростку и сказать: “Меня зовут Маша, я теперь твой друг”, — объясняет Мария Рыльникова. — Мы исходим из идеи “у меня есть время, и я готов проводить его с тобой, давай подумаем, где тебе нужна моя поддержка”. Кто-то попросит помочь найти родителей или бабушку, которую он не видел много лет. Кто-то — составить резюме. Сходить к врачу, найти юриста, помочь отсудить жилье, выбрать колледж. Проследить, чтобы педагог в учреждении подал заявление (дети подают их не сами) именно в выбранный колледж, а не в какой-то другой.

Нужнее всего, чтобы наставник давал самые простые, бытовые знания. ” Ходить вместе в театр — не лучшая история: у ребят из детских домов культурных мероприятий больше, чем у домашних детей”, — говорит Мария Рыльникова. Зато иногда выпускник детского дома буквально не умеет пользоваться общественным транспортом и не может купить продукты. А если ребенок живет в закрытом учреждении для ребят с особенностями здоровья (и у него нет родственников, которые могли бы его иногда забирать), то он даже не может выйти погулять по городу. ” Это суперсила наставника: они открывают детям мир так, как они его видят, а не так, как видит выпускник детского дома”, — объясняет Анастасия Землянова.

“Мы расплачиваемся за ошибки других взрослых”

Как-то одна наставница пришла к подопечному, а он ей сказал: “Молодец, что приехала, но я пошел играть в футбол”. Развернулся и ушел. Женщина только на одну дорогу туда и обратно тратила по полтора часа — обычно фонды стараются выбрать для человека учреждение поближе, но тут так получилось. Представить себе ее эмоции легко. Ситуацию разбирали с психологом фонда — они всегда помогают наставникам. Потом был разговор с ребенком, и женщина сказала: “Если ты захочешь, я все равно через неделю приеду и мы увидимся”.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Как объясняют эксперты, чаще всего дети делают подобные вещи из страха. ” Он так боится, что его снова предадут, что отмораживается по полной, — говорит Мария Рыльникова. — Прощупывает: а если я это сделаю, ты-то точно от меня отвернешься? А иногда проигрывает свой опыт — поступает так, как поступали с ним. Мы расплачиваемся за ошибки других взрослых”.

Анна, наставница Тамары, первые месяцы ругалась, если девушка неделю жила у подруги. Говорила: “Это же неправильно! Ты должна жить дома!” “А почему она должна делать как ты хочешь? Это вообще другой человек!” — спрашивала ее психолог фонда. ” Ну так же правильно!” — “Это ты так считаешь, а у нее своя жизнь, у нее другое “правильно”. Принять это чужое “правильно”, особенно если знаешь, что человеку оно может навредить, бывает тяжело.

Олег часто сначала соглашается на то, что предложил наставник, а потом сливается. Из того, что они спланировали при выпуске, не сбылось ничего. Но он заканчивает колледж, подрабатывает, и он на свободе — хотя у него уже были возможности ее потерять. Периодически одалживает деньги и долго не отдает — но отдает. ” Если такие ребята живут самостоятельно, на свободе, зарабатывают — это история суперуспеха, — говорит Анастасия Землянова. — Для нас это просто. Для них — вау”.

Наставник не обязательно станет для ребенка близким человеком — он может просто помочь на каком-то этапе жизни. Но иногда получается и по-другому.

Андрей и Карина (имена изменены — прим. ред.) познакомились, когда ему было 12. А через год его внезапно забрали в семью: люди приехали познакомиться с другим мальчиком, но он гулял, и им встретился Андрей. Его сразу увезли в область, он даже не попрощался с наставницей. Связи с ним не было, и в фонде о нем ничего не знали. Через год он позвонил Карине и сказал: “Я в городе, я проехал 150 км на велике, сбежал из семьи, меня там били, вешали на меня все косяки, я больше не могу”. Сначала он приехал к маме — но она сильно пила и сына даже не узнала. Карина пошла вместе с ним в опеку, он вернулся в детский дом. Она снова стала его наставницей, делала с ним уроки, они вместе огородничали у нее на даче и жарили пирожки и драники. Сейчас Андрею 20, он заканчивает колледж, подрабатывает. Ему не нужна помощь, но с Кариной они общаются. Просто как старшая сестра и младший брат.

Конечно, на улице с чемоданом он не останется — государство обеспечит его жильем. Конечно, он может продолжить учебу, если совместно с другими воспитанниками уже поступил в училище — организованно и коллективно, не задумываясь, нравится ли ему будущая профессия. Но теперь, когда дверь детского дома за его спиной закрылась, на выпускника свалится нереальное количество задач и проблем, с которыми он не готов остаться наедине. Потому что никто и никогда не учил его делать выбор, принимать решения самостоятельно.

Ребенку на выходе из детского дома нужен рядом человек, который станет его другом и помощником, проводником во взрослой жизни. Сейчас с развитием волонтерского движения у ребенка появилась возможность такую помощь получить. В Москве и других городах работают организации, одним из направлений деятельности которых является социальная адаптация детей-сирот в современном бешеном и опасном мире.

Рассказывает Елена Альшанская, президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам»:

— Домашний ребенок в 18 лет никогда не порывает с нами полностью. Это постепенный уход от родительской опеки, то, чего нет у ребенка из детского дома. Хорошо, если у него остались теплые отношения с воспитателем и он может вернуться, чтобы навестить его. Но это редкий случай. Недавно одна выпускница детдома захотела прийти к своей воспитательнице, но ее не пустили дальше охраны, на территории посторонним находиться запрещено. Да, в некоторых учреждениях есть службы сопровождения детей после выпуска, где-то есть воспитатели, которые оставляют подопечным личные контакты. Но в основном происходит следующее: ребенок выходит из детского дома, и эта дверь навсегда захлопывается за ним. Вот почему ему нужен взрослый, который появился бы до выпуска, а в момент прощания с детским домом, когда от свободы у таких детей буквально взрывается мозг, остался бы рядом.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Мария Рыльникова, координатор проекта «Быть рядом» того же фонда, поясняет:

— Наставничество — это история индивидуальных отношений. Это длительное общение, когда волонтер встречается с ребенком раз в неделю, а на связи с ним 24 часа в сутки. Но уже за первую встречу можно дать ребенку многое, например, возможность выбирать. Это та самая возможность, которую ему не предоставляет система коллективного воспитания в детском доме. Жизнь в учреждении — это жизнь по расписанию, в рамках режима, и неважно, хочешь ты есть или в туалет, все идут по расписанию мыть руки, обедать и так далее. Наставничество — это не просто общение, а целый план помощи, разработанный совместно с психологом. Ребенок, который соглашается на наставника, понимает, что это его дополнительный ресурс, турбокнопка, которая может ему помочь в разных жизненных ситуациях. Путем общения ребенок может узнать, чего он на самом деле хочет. Потому что таким детям сложно осознать свои желания и потребности, так как они никогда не удовлетворялись. Волонтер помогает ребенку понять, что он имеет право чего-то хотеть.

Однажды волонтер-наставник пришла с ребенком в кафе и предложила ему заказать блюдо. Процесс выбора занял у подопечного 40 минут, он никак не мог определиться. Волонтер молчала и ждала, она хотела, чтобы этот выбор ребенок сделал самостоятельно. И вот взвесив все, изучив все меню, он наконец сделал заказ. Позже волонтер рассказала психологу об этой истории и отметила, что, по ее мнению, это была бесполезная встреча, поскольку масса времени ушла только на меню. Психолог возразил ей, что как раз эта встреча была самой полезной и что волонтер сделала для подопечного многое, дав ему почувствовать, что он может самостоятельно выбирать.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

— Наша задача, — продолжает Мария Рыльникова, — показать детям мир, с которым ему придется столкнуться после выпуска из детдома. Какие-то вещи, которые для нас естественны, поскольку мы выросли в семье, для них становятся настоящим открытием.

Пока ребенок в учреждении, он в относительной безопасности. Выпуск в реальную жизнь делает его легкой добычей для людей с не самыми лучшими намерениями. Выпускник детдома часто становится жертвой обмана. Задача волонтера в период подготовки — адаптировать ребенка к разным жизненным ситуациям. Ребенок из детдома задает человеку из внешнего мира вопросы, которые могут показаться нелепыми, например: «С кем ты живешь, у тебя тоже шесть соседок?» Он не знает, как сходить в магазин, как спланировать бюджет, как оплатить коммунальные услуги. Раньше в детских домах у воспитанников было больше свобод, они были знакомы с бытом, дежурили по кухне, занимались уборкой. Теперь огромное количество инструкций, СанПиНов ограничивают вовлечение детей в трудовой процесс, у них даже нет доступа к кухне, они не могут еду приготовить сами, а вдруг какая-то вспышка кишечной инфекции, за которую будет отвечать руководство? Они могут жить в учреждении, где им никто не предложит помыть пол, потому что нельзя использовать детский труд.

— Когда мы говорим, что дети из учреждений воспитываются как иждивенцы, речь идет о системной ошибке, — считает Мария Рыльникова. — Они лишены быта, поэтому общение с волонтером — это про жизнь.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

— Проблема современных учреждений, — продолжает Елена Альшанская, — это тотальное отсутствие у ребенка свободы и ответственности. И так было не всегда. Вспомните книгу «Республика ШКИД». Эта система строилась по-другому, у детей было много свободы, они могли гулять, отвечать за свои поступки, быть инициативными. А сегодня ребенок даже выйти из детского дома не может, одна директор недавно с гордостью сказала: «Наши дети за территорию не выходят, у нас полностью закрытое учреждение». В нынешней системе ребенок сильно инфантилизируется. Нет ответственности за собственные решения, все делается коллективно, по команде воспитателя. Даже поступление в училище. Подростков хором отправляют учиться туда, где есть общежитие, социальные работники. Так и происходит выбор профессии.

Волонтер-наставник в среднем общается с ребенком год, знакомясь с ним до выпуска из детского дома и сопровождая его первое время в самостоятельной жизни. Иногда спустя год общение прерывается по инициативе одной из сторон. Но если годовой порог пройден, то, как правило, этот союз существует очень долго, их связь не прерывается до 22–24 лет, несмотря на появление у подопечных семьи и детей.

Многие ли дети соглашаются на общение с таким наставником? Когда волонтеры приходят в детский дом и приглашают ребят к участию в проекте, то некоторые воспринимают это предложение настороженно. Но в итоге мало кто отказывается от общения с человеком, который может стать их личным взрослым.

— В проекте участвуют те, кто хочет, — рассказывает Елена Альшанская, — и это не большинство. Вот трое, например, согласились. Остальные наблюдают, видят, как меняются сверстники, когда к ним начинают ездить взрослые. Им тоже хочется индивидуального внимания. И так со временем подтягиваются другие дети.

На сегодняшний день у волонтера, помогающего детям-сиротам, женское лицо. Это очень разные люди. Средний возраст наставников колеблется от 30 до 48 лет. Наименьший процент — это люди от 18 до 22 лет. Редко в наставники идут те, кому за 50, хотя мы очень надеемся привлекать эту категорию, у них есть свободное время, навыки и опят работы с детьми.

Интересно, что европейские психологи советуют своим клиентам с личностными проблемами заниматься волонтерской деятельностью, тем самым восполняя эмоциональный вакуум, борясь с депрессией, спасаясь от одиночества под лозунгом «Помогая другому, ты помогаешь себе». Представители фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» эту идею не поддерживают. По мнению Марии Рыльниковой, человек в состоянии депрессии не может ничего дать ребенку:

— Более того, я считаю, что это состояние является противопоказанием для волонтерства. Мы проводим собеседования и тщательно тестируем кандидатов, многим отказываем по разным причинам. Опустошенный человек будет скорее не отдавать что-то, а забирать у ребенка. Да, волонтерами могут быть люди с богатым, но непростым жизненным опытом, с травмами, но осмысленными. Одинокий человек может быть активным, он не всегда несчастный. Однако острые состояния и недавние травмы помешают таким людям работать с детьми.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Продолжает Елена Альшанская: «Я бы не воспринимала волонтерство как лекарство, наоборот, это то, что ты сам можешь дать, когда у тебя есть избыток сил, возможностей и когда ты готов к отдаче. Вот тогда ты получаешь смысл от того, что делаешь, а смысл в наше время дороже всего, он в дефиците. Но тут есть тонкий момент: нельзя ждать чрезмерной отдачи и примерять на себя роль спасителя мира, от которого зависят другие. Увы, не всегда твое влияние на чужую жизнь прекрасно, как кажется тебе, и можно навредить тому, кому помогаешь. Важно в социальной работе не считать себя богом, чтобы не было потом сожалений: «Я так старался, а он не поступил в институт». Ты не влияешь ни на кого, ты просто находишься рядом.

Администрация и персонал детских домов и больниц, с которыми волонтерские организации заключают договор, иногда проявляют недовольство их деятельностью. Сотрудников может пугать ситуация, когда авторитет волонтера становится выше, чем авторитет воспитателя. Когда это происходит, дети становятся непослушными, самостоятельными, знающими и понимающими, что им надо, уверенными в себе. С такими детьми намного сложнее работать, чем с теми, кто ведет себя пассивно.

— На начальном этапе общения с волонтером воспитатели видят, что дети начинают вести себя более вольготно, — говорит Елена Альшанская. — Важно объяснять персоналу, что стоит потерпеть ослабление поведения ребенка, так как у него появилось ощущение собственной свободы. Пока он молчаливый и все принимающий — он очень удобен. Но это может стать трагедией для него, когда он выйдет в 18 лет из детского дома и рядом не окажется никого, кто поднесет ложку к его рту.

— Иногда сотрудники могут попросить ограничить общение с волонтером, говоря, что ребенок испортился, — рассказывает Мария Рыльникова, — мы говорим: давайте это неудобство потерпим вместе. А терпеть приходится и тем и другим, ведь это только первый этап отношений ребенка и волонтера напоминает влюбленность. Потом начинается все как в любых отношениях: период охлаждения, обиды, разочарование. Наставник и подопечный проходят весь этот цикл вместе, учась преодолевать кризисы. То, как ребенок меняется, можно увидеть на примере младенца, которого волонтер впервые покачал на руках. Он чувствует тепло человеческого тела, не сознавая этого, но вспоминает, что криком может сигнализировать о своих потребностях. И начинает кричать, чем становится крайне неудобным для сотрудников. Если вы придете в Дом малютки, то в отличие от детского сада вас встретит тишина. Гробовая. Потому что, когда к ребенку не подходят, когда его потребности не удовлетворяются, он перестает звать. И то, что он начинает плакать, это значит, что он вспомнил о способе выражения своих желаний. Старшие дети, начиная общаться с волонтером, переходят из категории объектов в субъекты, ведь человек, который проявляет к ним интерес, может дать ребятам возможность почувствовать себя личностями. Например, когда я знакомлюсь с детьми и спрашиваю, как их зовут, как вы думаете, что они отвечают? Они называют свои фамилии. Я спрашиваю снова, и снова слышу: Иванов, Петров, Сидоров. Потому что всегда и везде они проходят под этими кодовыми наименованиями. И только когда я говорю ребенку: «Я Маша, а ты кто?» — до них, наконец, доходит, что меня интересует то, что до этого никого не интересовало.

Насколько сильно отличаются дети из детских домов от сверстников, у которых есть семья? Это зависит от того, какую часть жизни они провели в детском доме. Чем меньше времени, тем меньше и отпечаток. Если они прожили в учреждении с рождения до 18 лет, последствия будут, и тут важно, сможет ли такой человек социализироваться.

— На этот процесс влияют несколько факторов, — считает Елена Альшанская. — Во-первых, его биология, насколько он способен сопротивляться сложностям, во-вторых, были ли рядом значимые для него взрослые. Это очень важно, и если у ребенка такой поддержки не было, а сопротивляемость трудностям у него слабая, то это грустная история.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Биргит: как немка стала опекуном российских подростков

Биргит — гражданка Германии, которая 25 лет назад переехала в Россию. Ее дети выросли и выпорхнули из гнезда. Для Биргит, много лет отработавшей в сфере бизнес-консалтинга, встал вопрос о том, чтобы сделать в своей жизни что-то полезное. У нее было много сил, энергии и ресурсов, чтобы помогать людям. Она решила заняться благотворительностью и через фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам» стала наставником для подростка из детского дома. Речь шла о программе «Один волонтер — один ребенок», когда у воспитанника детского дома появляется личный взрослый, готовящий его к самостоятельной жизни. Биргит начала курировать мальчика-подростка, регулярно навещала его, они вместе гуляли по городу, ходили в кино, посещали футбольные матчи. У ребенка были родные брат и сестра, и на глазах Биргит произошла тяжелая история, когда семья, взявшая подростков под опеку, неожиданно вернула их в детский дом под предлогом «не справляемся». Детям стали искать новую семью, Биргит участвовала в этом. Звонки раздавались из разных городов России. Когда встал вопрос о том, что ребят могут увезти в Сибирь, в семью, где уже есть 18 детей, она осознала, что не может отдать детей, «своих» детей. Были сомнения и волнения, что ей, гражданке другого государства, можно оформить опеку. В итоге выяснилось, что с видом на жительство в России это возможно. Так в семье Биргит появились три подростка.

Адаптация шла непросто. Дети выросли в детском доме потребителями, они не понимали ценности вещей, не были бережливыми, ведь взамен испорченного им всегда приносили новое. Они спокойно рвали и выбрасывали одежду, купленную в магазине, ели все подряд, но не доедали, выбрасывали. Они не понимали, что у вещей и продуктов есть цена. Сложности возникли и с учебой — педагогическая запущенность не позволяла ребятам освоить программу по русскому языку и математике, пришлось организовывать для них домашнее обучение и повторять весь материал, начиная со 2-го класса начальной школы.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Биргит оказалась требовательным опекуном. Она ввела штрафы за нецензурную лексику, вычитая из карманных денег по 50 рублей за каждое матерное слово. Есть требования, которые они должны соблюдать, например, возвращаться домой не позднее 22 часов. Для Биргит важно, чтобы они понимали: это семья, и здесь есть свои правила. Конечно, не все проходит гладко. Бывают у Биргит минуты отчаяния и тяжелой усталости. Но сейчас, по прошествии более чем полугода, она видит прогресс. Дети стали теплее, внимательнее к ней, у них появились чувства. Научились говорить «спасибо», извиняться, когда виноваты. Не хотят ее огорчать, интересуются ее делами и настроением, стали заботливее и внимательнее. Они осознают, что находятся не в гостях, а у себя дома. Опекун с самого начала давала детям свободу выбора, говорила, что если им тяжело, то они могут всегда вернуться в детский дом. Но ни один из них туда возвращаться не хочет. Что самое главное для приемных родителей? Биргит считает, что это чувство юмора и здоровый пофигизм. Особенно если вы становитесь опекуном сразу нескольких детей. Особенно если все они подростки.


ОСТАВЬ МЕНЯ УБЕЙ МЕНЯ Я НЕ МОГУ ЖДАТЬ

Ирина: помочь подросткам найти дорогу

Ирина занялась волонтерской деятельностью, когда ей было 23 года. На это решение повлияла история ее жизни. Она росла без отца, а мама не давала ей достаточно любви и тепла. Ирина часто задумывалась о детях, живущих в детском доме, понимая, что если ей так одиноко и плохо, то как должно быть им, оставшимся без обоих родителей? Так она стала волонтером и уже 7 лет занимается этой деятельностью. Работа в ювелирной компании не помешала ей быть координатором группы наставников в детском доме.

Около двух лет она курировала мальчика, но потом, когда детский дом был расформирован, подросток переехал в другой регион. Ирина не забывала о воспитаннике, а он спустя годы нашел ее в соцсетях. Оказалось, что все это время мальчик пытался ее найти, хранил ее подарки, помнил подробности их встреч. Сейчас он совершеннолетний, окончил колледж, нашел работу, собирается завести семью. При встрече с ним Ирина плакала от счастья и от радости, что у этой истории счастливый конец. Она и ее воспитанник больше не теряются, постоянно на связи, созваниваются и видятся.

Теперь Ирина — временный опекун двоих мальчиков-подростков. Это дети с психологическими травмами и тяжелыми судьбами. Один живет в детском доме с рождения, второго за кражу вернула в учреждение приемная семья. С обоими мальчиками адаптация проходит нелегко. Были оскорбления со стороны старшего ребенка, он скандалил, пытался сам отказаться от наставника, не дожидаясь, пока Ирина бросит его. Младший красил волосы в розовый цвет, курил, попадал в полицию. Прошло не так много времени, но оба подростка изменились, стали более чуткими, боятся обидеть Ирину. Своей основной задачей наставник видит в их подготовке к взрослой жизни, в их социализации, ведь оба воспитанника детского дома инфантильны и в глубине души уверены, что окружающие всегда будут их жалеть. Им сложно общаться и ориентироваться в реальном мире. Ирина вспоминает, что для этих подростков поначалу было проблемой даже заговорить с продавцом в магазине или спросить у прохожего дорогу.

Команда

Специалист по digital-продвижению

Менеджер по мероприятиям

Координатор проекта «Волонтерский центр»

SMM-менеджер спецпроекта «Добрые крышечки»

Команда программы «Профилактика социального сиротства»

Администратор «Теплого дома»

Проект «Профилактика отказов от новорожденных детей»

Специалист по работе с семьей

Координатор по материальной помощи

Психолог проекта «Быть рядом»

Координатор по работе с волонтерами в рамках проекта «Быть рядом»

Координатор команды наставников в ГБУ «Дом Сопровождаемого Проживания “Гурьевский”»

Помощник координатора проекта «Дистанционное образование»

Координатор проекта «Быть рядом (Наставничество)»

Психолог проекта «1+1»

Координатор интернатных учреждений в рамках реализации проекта «Быть рядом» (наставничество)

Координатор 2 больниц в рамках проекта «Быть рядом» (Направление «Уход за детьми в больницах»)

Биргит фон Озен

Куратор ПНИ №16 и №26

Проект «Отказники в больницах

Администратор проекта «Отказники в больницах: ресурсное обеспечение»

Проект «Дети в беде»

Помощник координатор проекта «Дети в беде»

Команда программы «Семейное устройство»

Помощник координатора программы «Семейное устройство»

Психолог проекта «Сопровождение замещающих семей»

Юрист проекта «Сопровождение замещающих семей»

Проект «Близкие Люди»

Координатор проекта «Близкие люди»

Помощник координатора проекта «Близкие люди»

Социальный психолог проекта «Близкие люди»

Проект «Территория без сирот»

Видеооператор проекта «Территория без сирот»

Мария Пичугина (Капилина)

Психолог в проекте

Нейропсихолог в информационном центре «Дети в семье»

Оператор горячей линии проекта

Школа приемных родителей

Юрист программы «На стороне ребенка»

Менеджер по персоналу

Ресурсная команда

Координатор проекта «Ясная квартира»

Сокоординатор и методист проекта

Сопровождающая проекта «Ясная квартира»

Сопровождающий проекта «Ясная квартира»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *